Javascript must be enabled in your browser to use this page.
Please enable Javascript under your Tools menu in your browser.
Once javascript is enabled Click here to go back to �нтеллектуальная Кобринщина

1. Звено нежности человек и время в рассказах А. Кима

2. Притча о свободе и страдании человека

 

Звено нежности человек и время в рассказах А. Кима

    Психологическое время — отражение в психике человека системы временных отношений между событиями его жизненного пути. Психологическое время включает: осознание возраста, возрастных этапов, представления о вероятной продолжительности жизни, о смерти и бессмертии, об исторической связи собственной жизни с жизнью предшествующих и последующих поколений семьи, общества, человечества в целом. Большой материал для исследования психологического времени содержится в художественной литературе.

Краткий психологический словарь

        Рассказы А. Кима уникальны. И каждый из них справедливо может пополнить “золотую коллекцию” XX века. Все они чем-то похожи, у каждого есть свои особенности. Несколько лет объединяют их, делая монолитным произведением писателя середины XX века — Анатолия Кима.

    Во-первых, место действия. Сахалин. Этот остров, лежащий в самом сердце Дальнего Востока, определяет ситуацию, в которую попадает герой каждой истории. “Много корейцев, вывезенных еще японцами из Кореи”. А также китайцы и другие восточные народы. Вместе с собой они принесли на остров свои культурные традиции, которые со временем перемешались и укоренились на Сахалине.

    Во-вторых, сам описываемый герой. То есть на самом деле героев обычно два: один размышляет, другой действует... или действовал очень давно. В своих рассказах Ким описывает самых обыкновенных людей. Некоторые живут в деревнях, некоторые — в небольших городах. Все они — “одни из многих”.

    И наконец, в-третьих, уникален сам жанр, который создает автор. Мне бы хотелось рассмотреть рассказ “Звено нежности” как наиболее характерный для А. Кима. Нетрудно заметить, что этот рассказ состоит как бы из двух историй: одна — предание, другая — размышления, на которые это предание натолкнуло автора.

    Предание — типичный фольклорный жанр, в японской художественной литературе представленный так же ярко, как и в остальных странах. Н. И. Конрад пишет: “Среди многоязычных форм японской художественной литературы одной из самых любимых в древние времена является форма, по-японски обозначаемая словом “дзуйхицу”, что значит буквально “вслед за кистью...”. И внешне важное соединяется и смешивается с внутренне значительным... “А. Ким как бы материализовал это определение. В его рассказах “внешне важное” в форме предания смешивается с “внутренне значительным” — размышлениями автора.

    Рассказы А. Кима похожи не сюжетом, а самой поставленной проблемой. Главное, что есть у человека, — это его прошлое и его память. Каждый нормальный правильный человек должен иметь потребность в воспоминаниях. Ярче всего это выразилось в рассказе “Двенадцатый”. “Пройдет много времени, и вдали от этого острова я вспомню всех, кого знал, и в каждом узнаю своего брата по Сахалину, ищущего счастья за синей каймой мира”.

    Перейдем к основному предмету нашего обсуждения — рассказу “Звено нежности”. В его основе лежит семейное предание. Выросший мальчик рассказывает о своем далеком детстве. Он вспоминает о той светлой поре, когда он мог еще проводить целые дни, гоняя соломинкой ежа и думая о своем. Это предание о прабабушке автора, которая прожила в их доме всего одно лето. Однако она оставила в душе мальчика больше воспоминаний, чем “взрослые”, которые “бывали днями на работе”, и “огромные дядьки, и толстые тетки, и седые колхозные старухи”, которые появлялись в их доме. Никто из них не оставил в душе ребенка такого следа, как прабабушка, которая “свои последние двадцать лет не снимала белой траурной одежды”. Возможно, это потому, что старуха была не похожа на всех остальных и всем удивляла шестилетнего мальчика, единственным другом которого был подобранный им на улице ежонок. И ему запомнились “снежное сияние чистой одежды” и всегда одинаково вздернутые “скорбные брови”. Мальчика поражала и пугала сама история жизни старухи. “Речь шла о смертях мужа и сына, случившихся в один год”. Тогда в дом был приведен гадальщик, и он рассказал хозяевам, что “над домом летает невидимый разгневанный дух”. Это был дух плохо похороненного родственника. Для того чтобы избавиться от проклятья, нависшего над домом, необходимо было перехоронить его. “Старухе, тогда уже шестидесятилетней, ничего не оставалось делать, как самой спасать семью”. И ей это удалось. “Затем старуха вернулась домой —- и вот уже сидела, лет тридцать спустя, в дальней комнате нашего деревенского дома, где-то в Казахстане, куда переселилась в тридцатые годы вся наша семья”. И можно себе представить изумление мальчика, когда эта чужая и непонятная старуха вдруг вышла

    из своей комнаты и стала играть с ежонком. “Мне было шесть лет, я ничуть не удивлялся, что белая старуха, давно и бесстрастно ждущая смерти, играет со мной в мои игры. Здесь было главное таинство нашего бытия, но я тогда не понял еще”. Что же объединило этих людей?

    Такое, казалось бы, незамысловатое предание наталкивает автора на чрезвычайно серьезные переживания и размышления. Что есть человек? Зачем он живет? Какое место он занимает в мире? И Ким приходит к нескольким очень важным выводам. Человек не может быть одинок, если с ним его прошлое, его память. “Вот говорят, что человек уходит куда-то, а куда он уходит, собственно? Я знаю, что никуда он не уходит. Он всегда с нами, и мы всегда с ним, и только горе мешает нам разглядеть это. А красивое горе дается нам для того, чтоб мы в конце концов поняли, как надо любить и какое это вечное вещество — любовь. Оно — как это солнце, и как эта земля, как эти облака в небе”.

    Ким — безусловно современный автор. В наш бурный век, когда “вечные” ценности уже почти потеряли свое непреходящее значение, когда на их место встали другие, которые, к сожалению, никогда не станут вечными, Ким остался едва ли не единственным автором, рассказывающим о чем-то близком и понятном каждому человеку.

    “Тогда приходит настоятельное желание подумать, что же такое в этом мире мое бессмертие. Оно уходит в те жизни, которые до меня и после меня. А я должен соединить их чеканным звеном нежности”.

 

 

 

Притча о свободе и страдании человека

    Все, что было в душе, все как будто опять потерялось, и лежал я в траве, и печалью и скукой томим. И прекрасное тело цветка надо мной поднималось, и кузнечик, как маленький сторож, стоял перед ним.Николай Заболоцкий

    Идея блага человечества и его спасения всегда лежит в основе любой антиутопии. Но в ходе осуществления этой цели происходит трансформация: цель далека, а “дорога в ад вымощена...” Всякая антиутопия всегда иде-ологична и социальна.

    В “традиционных” антиутопиях всегда изображалось усовершенствованное общество будущего, в котором царит геометрический порядок, целесообразность, но отнята свобода. В современной антиутопии действительность представляется хаотичной, все связи — социальные, экономические, нравственные — разрушенными. Никакого оптимистического выхода из такой ситуации писатели не дают. Если в прежних антиутопиях формой освобождения личности мог быть индивидуальный бунт, то теперь хаос настолько подавляет, что бунт просто бессмыслен там, где бунтуют все и по разным соображениям.

    Можно сказать, что антиутопия — форма “предупреждающей” прозы, главный мотив которой — социальный. Здесь могут выражаться и философские, и бытийные проблемы человеческой жизни. Метафора часто дает сильный посып для выражения философской мысли.

    Роман Анатолия Кима “Отец-Лес” поднимает этические и философские проблемы бытия людей XX века. Не случайно автор определяет жанр произведения как “роман-притчу”. В притче отсутствует описательность, персонажи не имеют не только внешних черт, но и характера. Выводы притчи всегда однозначны.

    Роман “Отец-Лес” — своего рода история жизни в XX веке трех поколений старинного рода Тураевых — деда, сына и внука. В этом роде соединилась дворянская и крестьянская кровь, что позволяет ему представлять русский народ. Род Тураевых вобрал в себя страдания и муки народа, выпавшие за весь век на его долю: голод конца 20-х, “лишенство”, ужасы фронта и концлагерей, как советского, так и немецкого.

    Мысль о страдании и свободе человека — главная философская мысль романа. Каждое из трех поколений Тураевых по-своему понимает свободу, по-своему относится к страданию. Николай Николаевич — старший из рода, офицер-ветеринар, человек честный, добрый. В молодости он решил освободиться от общества, ибо оно, “с его жесткими обязательствами, предрассудками и разными правилами, как благородными, так и подлыми”, мешало постичь натуральную свободу, как ему казалось, полную и неограниченную.

    С юности Николай Николаевич не любил высоких слов, затемняющих истинный смысл. Он плохо вписывался в среду студенческой молодежи конца XIX века с ее мечтаниями об общественной пользе, о благе народа.

    Революция для него — не лучший способ преобразований, он предпочитает эволюционный ход истории. “...Общество есть собрание таких, как мы, отдельных индивидов, и если каждый из нас принесет своим трудом пользу себе, то тем самым он принесет пользу и обществу. Это естественный ход, господа, соответствующий природной закономерности”.

    Николай Николаевич представлял, что свобода может реализоваться только в уединении, в изоляции от общественной суеты. В густом лесу он выстраивает себе дом. “Колин Дом” называет его жена Анисья — крепкая крестьянская баба, ставшая хозяйкой в этом доме. Николай Николаевич пытается на собственном опыте разобраться, что же такое свобода. В уединенности, отрезанности от остального мира он увидел раскрепощение, но не свободу.

    Образ ожога души проходит через весь роман. Он возникает в сознании и ощущениях Глеба Тураева. Но это генетически переданное чувство, рожденное физическими муками, испытанными отцом, душевной тоской деда. Ожог — это скорбь “по навеки утраченному прошлому”, ужас от реалий этого прошлого.

    С одной стороны, герои романа испытывают одиночество. С другой — их сознание перегекает. Так, мысль, рождающаяся в сознании деда, передается внуку. Глеб воплощается в отца, а отец продолжает мыслить в сыне, то есть они составляют нечто единое, общее. “Николай Тураев в одну минуту утратился как самостоятельная духовная единица, словно бы мгновенно погиб, потому что его сын Степан видел рядом с собою на обочине грязной дороги растоптанного человека со страшным, искаженным лицом, а сын Степана, Глеб, из-за этого же потерял всякое желание жить...”

    Все судьбы в романе связаны и переплетены друг с другом и в пространстве, и во времени. Разные времена смыкаются, образуя не вектор, линейно ведущий из прошлого в будущее, а некую пульсирующую точку, в которой сливается прошлое деда, настоящее отца, прошлое внука. В пространстве Леса и Дома одновременно разворачиваются судьбы разных персонажей, существовавших в разное время, прежде умерших и воплотившихся в другие жизни или в деревья. Автор объединяет духовные миры всех своих персонажей, разделенных десятилетиями, веками и сотнями километров, составляет самые невероятные комбинации судеб.

    Анатолий Ким показывает, что судьбы отдельных людей связываются в непрерывную цепь страданий всего Человечества. Николай Николаевич отрицает прогресс, так как видит в нем только поиски путей взаимоистребления. “Мир человеческий погряз, обслуживая свое звериное начало. Величие наших грандиозных злодеянии никак не сравнимо с жестокостью самых свирепых хищников. А вся сила и гений разума превращаются в силу нашего самоуничтожения и в гении неодолимого зла, мучительства и тоски. Называется все это прогрессом”.

    Язычество в романе теснейшим образом переплетается с буддизмом. На основе представлений о переселении душ буддизм утверждает, что живые существа способны перевоплощаться. Анатолий Ким, соединяя язычество и буддизм, перевоплощает людей в деревья. Символом Дома Тураевых служит раздвоенная вилорогая сосна, о происхождении которой в текст романа вплетена микроновелла. Дерево печали — липа воплощает в себе душу той девушки-фельдшерицы, которая самовольно ушла из жизни, и “непостижимая печаль, страшность была в том”. В молодом дубке возродилась душа Гришки, забитого за воровство деревенскими мужиками: “... душа Гришкина все человеческое прошлое забыла, и в шелесте дубовой листвы не было никаких отзвуков былых страстей и следов неисповедимых мучений”.

    Отзвуки буддистской философии с ее уравниванием всех людей в страдании образуют центр концепции свободы молодого Николая Тураева. Если язычество и буддизм проявляются в знаках-символах романа, которые и образуют его атмосферу, то христианство выступает в виде сентенций или авторских трактовок евангельских сюжетов. Так, Ким описывает встречу воскресшего Христа с путешествующими в Эммаус и эпизод преломления хлеба. Писатель предлагает понимать Вознесение как расхождение человеческого и божественного.

    В системе изобразительных средств романа особое место занимает образ Железного Змея. Он появляется в период войн, питается железом, изготовленным людьми для убийства друг друга. Идущий от народной сказки образ Змея тем не менее кажется неорганичным и искусственным в поэтическом мире романа. Его символика слишком откровенна и однозначна, что разрушает недоговоренность и таинственность повествования.

    “Отец-Лес” А. Кима не предлагает своей законченной философской концепции свободы. Это не философское произведение, а литературное. Но роман ставит вопросы и пытается предложить свои варианты ответов.